Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года

Царь обнимает раненого сына на полу дворцовой комнаты. Репин выбрал эпизод из исторического повествования Карамзина. Виновность Ивана IV в смерти царевича остаётся предметом исторического спора. Картина показывает художественную версию события, созданную в 1880-е годы, когда современное политическое насилие также занимало мысли художника.

Широко раскрытые глаза царя обращены поверх головы сына. Репин сближает два лица настолько, что зритель сразу видит связь между ними. Чёрная одежда обрамляет высветленную голову. Можно прочитать это выражение как ужас перед последствиями собственного поступка — именно такой момент выбран в историческом рассказе.

Ладонь прижата к окровавленной голове царевича. Другая рука обхватывает его тело. Эти два движения соединяют попытку удержать человека и остановить кровь. Изображение заставляет следить за руками: через их положение становится понятна срочность происходящего, даже прежде знакомства с именами героев и датой.

Светлая одежда сына растянута по диагонали к нижнему краю. Его ладонь касается ковра, ноги вытянуты вперёд. Эта длинная линия пересекается с согнутой фигурой отца. Различие поз помогает увидеть неравное состояние двух тел: один удерживает другого, а устойчивость всей группы зависит от этого объятия.

У левого края опрокинуто кресло. Оно стоит отдельно от людей, поэтому легко пропустить его при первом взгляде. Нарушенное положение мебели даёт след предшествовавшего движения. Самого удара художник не показывает; зритель восстанавливает случившееся по ране, объятиям и предметам, оставшимся в комнате.

Жезл лежит у нижнего края на пёстром ковре. В повествовании Карамзина именно таким предметом царь ударил сына. Теперь он удалён от рук персонажей. Можно прочитать эту дистанцию как завершение вспышки насилия: действие уже произошло, а всё видимое внимание направлено на его последствия.

После показа в 1885 году власти временно запретили выставлять полотно. Позднее оно пережило нападения и сложные реставрации. Его история позволяет обсуждать границу между живописью и историческим доказательством: выразительность изображения способна сделать одну версию события общеизвестной, но сама по себе не подтверждает её документальную достоверность.