Смертельно раненный

Солдат бежит, прижав руки к раненому боку. Верещагин связывал картину с увиденной им гибелью человека при обороне Самаркандской крепости в июне 1868 года. Полотно создано позднее в Мюнхене для Туркестанской серии. Личное воспоминание стало основой тщательно построенной сцены, обращённой непосредственно к зрителю.

Обе руки сходятся на боку, а на белой ткани видны красные следы. Этот жест сразу объясняет причину необычного движения. Светлая одежда делает руки и кровь различимыми издалека. Художник сосредоточивает внимание на телесном повреждении одного человека, оставляя расположение противоборствующих сторон за пределами подробного рассказа.

Рот открыт, лицо повёрнуто в сторону. Согласно воспоминанию художника, раненый кричал; его последние слова были помещены на раме. В самой живописи звук передан через видимую позу лица. Репродукция без обрамления сохраняет этот жест, но не включает авторское текстовое сопровождение.

Одна нога поднята и отведена назад, другая касается земли. Резкий наклон корпуса делает равновесие неустойчивым. Можно прочитать движение как бег человека, уже утратившего возможность действовать привычно. Большая фигура приближается к нижнему краю, поэтому пространство перед полотном словно продолжает её путь.

Ружьё лежит на земле слева, отдельно от рук солдата. В рассказе Верещагина человек выпустил оружие после попадания пули. Этот предмет помогает связать предыдущее действие с нынешним моментом. Военная функция солдата прерывается, и всё внимание переносится на попытку справиться с внезапным ранением.

На заднем плане лежат другие люди, а стоящие фигуры почти исчезают в дыму. Крепостная стена также различима лишь частично. Такая потеря ясности отделяет переднего солдата от общего боя. Можно воспринимать её как способ ограничить рассказ тем, что находится совсем близко к человеческому телу.

Третьяков приобрёл картину в 1874 году. Туркестанская серия вызвала резкую критику военного руководства за показ тяжёлой стороны войны. В этом полотне нет обзора победы или поражения. Одного остановленного мгновения достаточно, чтобы смерть конкретного солдата стала самостоятельным предметом общественного внимания.